1. Заметка, опубликованная в газете «Правда» 26 января 1941 года:

КНУТ ГАМСУН ГНИЕТ ЗАЖИВО

Осло, 24 января. (ТАСС). Сегодня по указанию директората прессы все норвежские столичные газеты опубликовали интервью старого беллетриста-писателя Кнута Гамсуна. Гамсун заявил: "Не спрашивайте меня о настроениях в Норвегии. Я на это не дам ответа. Я слышал, что некоторые очень недовольны германским управлением в Норвегии. Некоторые из нас, норвежцев, хотят быть героями, некоторые хотят стать мучениками. <...> Мы должны примириться с существующим положением. Это не только умно, но в этом единственное спасение Норвегии. <...>

Я рад отметить, что в нашем новом норвежском искусстве я могу теперь найти следы юношеских мечтаний: немного о весенней ночи, немного о боге и понемногу о Шуберте, о сладости первой встречи, о цветах".

Подумать только, что Кнут Гамсун, этот когда-то смелый писатель, пользовавшийся в России симпатией, стал теперь, на старости лет, заживо гниющим трупом.

2. И. Эренбург

О КНУТЕ ГАМСУНЕ

Все знали и любили романы писателя Кнута Гамсуна. В старости этот большой писатель стал мелким политиком. Он предал Викторию ради Квислинга и отрекся от Пана ради Вотана.

Гамсун ненавидит Советский Союз. Чтобы очернить нашу страну, он готов даже возвеличить царскую Россию. Он пишет: «В старой России люди веселились. Жизнь можно было назвать тихой поэтической мечтой». Я перечел книгу «В сказочной стране» — это описание поездки на Кавказ через Москву. Книга для прежнего Гамсуна плохая: в ней много нелепостей, и говорит она скорее об авторе, нежели о стране.

Есть в этой книге следующая сценка: «Офицер делает рукой повелительный жест — стой! И мужики останавливаются. Очевидно, он — их хозяин. Может быть, ему принадлежит эта деревня?.. Когда однажды в Петербурге грозная толпа преследовала на улицах Николая Первого, он зычно крикнул: «На колени!» — и толпа опустилась на колени». (Так невежественный турист Гамсун описывал 14 декабря 1825 года.) Засим Гамсун предается апологии рабства:

«Наполеона слушались с восторгом. Слушаться — это наслаждение. И русский народ еще на это способен».

Гамсуну пришлось удовлетвориться эрзац-Наполеоном. Перед немецким наместником он почувствовал «наслаждение», и в восемьдесят два года он старательно стал на колени. Он возмущен Россией: почему советский народ не останавливается, когда немецкий ефрейтор кричит ему «стой»?

Гамсун прославляет «новый порядок», то есть подчинение всего мира Германии. Он называет англичан «трусливым и ленивым народом», а Соединенные Штаты — «страной блефа». Писателя Гамсуна больше нет, перед нами плагиатор Геббельса.

Борьба с суровой природой сделала норвежцев мужественными. Люди там живут отъединенно, может быть, поэтому они привыкли уважать человека и ценить дружбу. Оккупанты не нашли в Норвегии угодливых людей, развращенных легкой жизнью и готовых к любому «сотрудничеству». Имя Квислинга окружено презрением. И вот старый писатель, обязанный славой родине, ее красоте, ее нравам, ее людям, перебежал к врагам своего народа.

Незачем рассказывать о судьбе Норвегии под пятой оккупантов. Я знавал эту прекрасную страну в годы ее счастья. Теперь — голодный паек, тюрьмы, до войны пустовавшие, набиты патриотами, расстрелы. Я провел чудные дни на Лофотенских островах. Теперь, встречая это название в газете, я испытываю боль: я понимаю, что значит борьба лофотенских рыбаков за человеческое достоинство. Я знаю о подвигах партизан Ларсена.

Всемирно известный писатель и скромный норвежец Ларсен пошли по разным дорогам. Один предпочел верности измену и родине — похвалы Геббельса. Другой выбрал тернистый путь борьбы и подвига.

Когда босяк из «особого квартала» Марселя записывается в легион Дорио, над его решением не приходится ломать голову, можно предоставить слово винтовке. Но как знаменитый писатель дошел до апологии разбоя, до восхваления палачей, до предательства? Ответ мы находим в духовной биографии Гамсуна. Я оставляю сейчас в стороне и восторг перед Николаем Первым, и культ коленопреклонения, столь неожиданный на устах «бунтаря». Я подчеркиваю другое: Гамсун ненавидел прогресс, и Гитлер представился ему почти мифическим жандармом, способным остановить ход истории.

Конечно, далеко от давних размышлений туриста Гамсуна до виселиц в русских городах. Но старый писатель признал в эсэсовцах своих преемников. Что такое для Гамсуна фашизм? Это прежде всего бунт против прогресса, утверждение темной стихии вместо разума, объединение людей, не имеющих подлинных традиций, всех, кого мы вправе назвать беспризорниками истории.

Что взяли наци от прошлого? Несколько суеверий, цилиндр палача да орудья нюрнбергских пыток. Фашисты не только убивают писателей, они уничтожают старые книги. Все помнят берлинские костры. В Париже гитлеровцы включили в «список Отто» 2000 обреченных произведений. Они повалили памятник Шопену в Кракове, в Париже они хотят снести памятники Вольтеру и Руссо, они осквернили могилу Толстого. Это не случайные выходки разнузданной солдатни, это система. В одной Франции гитлеровцы уничтожили 300 памятников старины. У нас они разрушили город-музей Новгород, монастырь в Истре, собор в Можайске, музеи Чайковского и Чехова.

Чем объяснить обдуманный вандализм? Людям, которые ненавидят будущее человечества, ненавистно и его прошлое.

Фашизм выступил с отрицанием XIX века. Завсегдатаи берлинских пивнушек называли его «веком заблуждений». Но и дальше им не на что оглянуться. XVIII век для фашистов тоже заблуждение — ведь это век энциклопедистов и французской революции. В XVII веке их смущает работа гуманистов. Иногда можно услышать, что фашизм «воскресил средневековье». Неправильное утверждение, обидное для наших предков. Люди средневековья многого не знали, но они хотели знать. Эпические поэмы, готические соборы были энциклопедией эпохи, ее жаждой приблизиться к познанию мира. А фашизм — отказ от познания, он — вне истории.

Мировоззрение Уэллса не схоже с мировоззрением советского писателя. Различны пути католического мыслителя Маритена и Эйнштейна. Физик Ланжевен и Хемингуэй живут в разных мирах. Но все они не мыслят развития человечества вне культурных традиций. Никто теперь не станет преуменьшать значение русской революции. Мы влюблены в будущее. Именно поэтому мы не отрекаемся от прошлого. Эллада, Возрождение, век просветителей — кто не пил из этих ключей? Здесь то, что нас объединяет с Уэллсом, с Эйнштейном, с Ланжевеном, с Маритеном, с Хемингуэем, со всем мыслящим человечеством. Большое требует продолжения. Нельзя, поняв величье прошлого, отказаться от творчества и движения.

Фашизм недаром проклинает интеллигенцию. Годы, когда наци одерживали свои легкие победы, историк назовет затемнением Европы. Фашисты боятся представителей мысли, на лицах которых можно различить свет, будь то рождение мысли или фосфорический отсвет прошлого. Фашизм ни на один час не опирался на подлинную интеллигенцию. Он был мятежом подонков, неудачников, полуграмотных всезнаек, интеллектуальных босяков.

Страшна судьба писателей старшего поколения, вошедших в литературу одновременно с Гамсуном или на десяток лет позже. Томас Манн и Генрих Манн в изгнании. Стефан Цвейг покончил жизнь самоубийством. В доме Ромена Роллана стоят немецкие фельдфебели. Поэт Мачадо умер на границе, уходя от фашистских оккупантов. Унамуно перед смертью проклял фашизм. Могилы мертвых, вынужденное молчание живых — вот ответ Гамсуну. Он предал не только родину, но предал и слово.

Можно было бы напомнить о судьбе композиторов и врачей, о мучениях старого прославленного художника Марке или знаменитого физика Перрена в оккупированной Франции. Но как уместить на телеграфных бланках мартиролог европейской мысли?

Германия захватила свыше десяти государств, она нашла в них только одного знаменитого апологета — Гамсуна. Мы не станем отрицать его литературного таланта. Мы не сожжем его романов. Но писателя Гамсуна уже нет. А профашистские статейки?.. Скажем прямо — Геббельс и тот пишет их лучше. Фашизм не спасут ни тысячи танков, ни седины бывшего писателя.

Отступничество Гамсуна еще теснее сплотит прогрессивную интеллигенцию. Мы понимаем, с каким чувством следят интеллигенты двух полушарий за борьбой России против фашистского войска. На русских полях мы отстаиваем культурные ценности, память человечества и его творческие силы. Прогресс — это бег с эстафетой. Нелегкий бег — история знала и нашествие вандалов, и костры инквизиции, и изуверство властителей на час. Но всякий раз новое поколение принимало эстафету из окровавленных рук людей мысли и света. Под огнем мы отбиваем великое нашествие тьмы. Мы многое потеряем в этой борьбе, но мы сохраним для нового счастливого поколения мысль, свет, совесть человечества.

ОНО

о НЁМ:

Разбираю «доставшуюся мне в наследство» подборку периодических изданий «Вестник иностранной литературы» кон. XIX – нач. XX вв. Сканирую всё наиболее интересное, а в дневнике нарочно для этих материалов открываю рубрику «Листая старые журналы».

Ниже привожу фрагмент IV главы «Предвестники Возрождения и народная литература» очерка «Всемирные сатирики и юмористы в характеристиках и образах», опубликованном в иллюстрированном приложении к «Вестнику» за январь 1900 г.

Альбин Эггер-Линц

Новая пляска смерти (1906 – 1908)

Георг Слюйтерман фон Лангевейде

Вот это жнец, зовется Смерть,
чтоб больше Бога сметь.
Днесь косу он точит,
она сечет всё четче,
и вскоре закосит,
а нас и не спросит:
как был цветок красив!

Я желаю оставаться свободным
И не принимать смерть.
                                                                    У. фон Гуттен

Вильгельм Петерсен

Вольфганг Вилльрих

15 марта 2012 г. состоялась презентация недавно вышедшей книги историка Андрея Жукова, посвящённой личности барона Р. Ф. Унгерн фон Штернберга. Желающие всё ещё могут приобрести эту по-своему уникальную книгу об уникальном человеке в магазине «Фаланстер» по адресу: Москва, Малый Гнездниковский переулок, 12/27.
  Между тем, в рамках этого мероприятия мною было сделано сообщение, текст которого привожу ниже:

Образ барона Р. Ф. Унгерн фон Штернберга в русской, советской и современной лирике

Недавно вышедшую книгу А. Жукова «Опричный барон», впервые наиболее полно и беспристрастно для взора традиционалиста представляющую историю и фигуру одного из самых загадочных вождей Белого движения – барона Р. Ф. Унгерн фон Штернберга, закрывает знаменитое стихотворение А. Несмелова «Баллада о Даурском Бароне»:

К оврагу,
где травы рыжели от крови,
где смерть опрокинула трупы на склон,
папаху надвинув на самые брови,
на чёрном коне подъезжает барон.
Он спустится шагом к изрубленным трупам,
и смотрит им в лица,
склоняясь с седла, –
и прядает конь, оседающий крупом,
и в пене испуга его удила.

И яростью,
бредом её истомяся,
кавказский клинок,
– он уже обнажен, –
в гниющее
красноармейское мясо, –
повиснув к земле,
погружает барон.

Скакун обезумел,
не слушает шпор он,
выносит на гребень,
весь в лунном огне, –
испуганный шумом,
проснувшийся ворон
закаркает хрипло на черной сосне.

И каркает ворон,
и слушает всадник,
и льдисто светлеет худое лицо.
Чем возгласы птицы звучат безотрадней,
тем,
сжавшее сердце,
слабеет кольцо.

Глаза засветились
В тревожном их блеске –
две крошечных искры.
два тонких луча…
Но нынче,
вернувшись из страшной поездки,
барон приказал:
«Позовите врача!»

И лекарю,
мутной тоскою оборон,
(шаги и бряцание шпор в тишине),
отрывисто бросил:
«Хворает мой ворон:
увидев меня,
не закаркал он мне!

Ты будешь лечить его,
если ж последней
отрады лишусь – посчитаюсь с тобой!..»
Врач вышел безмолвно
и тут же в передней
руками развёл и покончил с собой.

А в полдень,
в кровавом Особом Отделе,
барону,
– в сторонку дохнув перегар, –
сказали:
«Вот эти… Они засиделись:
Она – партизанка, а он – комиссар».

И медленно,
в шёпот тревожных известий, –
они напряженными стали опять, –
им брошено:
«На ночь сведите их вместе,
а ночью – под вороном – расстрелять!»

И утром начштаба барону прохаркал
о ночи и смерти казненных двоих…
«А ворон их видел?
А ворон закаркал?» –
барон перебил...
И полковник затих.

«Случилось несчастье! –
он выдавил
(дабы
удар отклонить –
сокрушительный вздох), –
с испугу ли, –
всё-таки крикнула баба, -
иль гнили объевшись, но...
ворон издох!»

«Каналья!
Ты сдохнешь, а ворон мой – умер!
Он,
каркая,
славил удел палача!..» –
От гнева и ужаса обезумев,
хватаясь за шашку,
барон закричал.

«Он был моим другом.
В кровавой неволе
другого найти я уже не смогу!» –
и, весь содрогаясь от гнева и боли,
он отдал приказ отступать на Ургу.

Стенали степные поджарые волки,
шептались пески,
умирал небосклон…
Как идол, сидел на косматой монголке,
монголом одет,
сумасшедший барон.

И шорохам ночи бессонной внимая,
он призраку гибели выплюнул:
«Прочь!»
И каркала вороном –
глухонемая,
упавшая сзади,
даурская ночь.

* * *
Я слышал:
В монгольских унылых улусах,
ребёнка качая при дымном огне,
раскосая женщина в кольцах и бусах
поёт о бароне на чёрном коне…
И будто бы в дни,
когда в яростной злобе
шевелится буря в горячем песке, –
огромный,
он мчит над пустынею Гоби,
и ворон сидит у него на плече.

Однако нам лишь случайно стал известен тот факт, что «Баллада…» являет собой расширенную переработку более раннего стихотворения А. Несмелова об опричном бароне под названием «Даурская ночь».
  Обратимся к очерку Вадима Михановского «След на тающем снегу. Арсений Несмелов». Автор пишет: «…в десятках библиотек и архивов хранятся разрозненные комплекты журналов и газет со стихами и прозой Несмелова. А у частных лиц сбереглись автографы его стихов, газетные и журнальные вырезки, переписанные от руки стихотворения и эпиграммы. <…>.
  В дальнейшем, после многочисленных поисков, мне удалось найти “Даурскую ночь” в наших библиотеках. Скорее всего, стихотворение это стало своеобразным прологом к будущей “Балладе о даурском бароне”. <…>.
  На мой взгляд, построенная в дальнейшем на этом стихотворении баллада в какой-то степени проигрывает первоисточнику. В ней больше мистики, больше чего-то от Эдгара По, отсюда и “чёрный ворон” закаркает хрипло на черной скале… Присутствуют здесь и отдельные детали, не усиливающие в общем-то балладный жанр. В неё совсем не вошли вторая, третья и четвертые строфы из стихотворения – наиболее ёмкие, с точно подмеченными деталями, обогащающими общий фон… <…>.
  Недосказанность, тяготение к блоковской нераскрытости, переосмысленные заново Несмеловым, придают балладе особые краски, влекут к себе и тревожат».

Даурская ночь

К оврагу, где травы ржавели от крови,
Где смерть опрокинула трупы на склон,
Папаху надвинув на самые брови,
На чёрном коне подъезжает барон…

Вчера на заре он, под рёв пулеметов,
Спокойно взирал на привычный расстрел
Сподвижников – тех, кто в боях был измотан,
Кто с ним за границу уйти не хотел.

Усеяв телами песчаные склоны,
Он, сутки спустя, появляется вновь.
Что в дьявольской тризне потомку тевтонов
Могло взбудоражить холодную кровь?

…Поодаль застыли, насытившись, грифы,
Да чистило клювы свои вороньё.
Закатное солнце лениво и тихо
Тонуло, плывя за степной окоём.

Стенали в овраге поджарые волки,
Шептались пески, умирал небосклон.
Как идол, сидел на косматой монголке,
Монголом одет, сумасшедший барон.

И шорохам тьмы он, тревожно внимая,
Вдруг призраку гибели выплюнул: «Прочь!»
И каркнула вороном глухонемая,
Упавшая сзади Даурская ночь.

            Для того, чтобы понять те законы, сообразно которым происходит мифологизация образа, обратимся теперь к статье ассистента кафедры литературы и мировой художественной культуры Амурского государственного университета И. А. Дябкина «Дальневосточные мифологемы Гражданской войны: герои и образы»: «Первопричинами,  послужившими возникновению творческих мифов о  “чёрном бароне”, стали  “ведовские” способности Барона к прорицаниям, а также его врождённая патологическая жестокость. Надо сказать, что сам “Даурский барон” активно и самозабвенно мифологизировал свой собственный род. При этом, мифологизируя биографии своих предков в стиле мрачных средневековых легенд и румынских сказаний о графе Дракуле, Унгерн сам свято верил в созданные им мифы. <…>.
  …Первый этап мифотворчества, связанного с образом Унгерна, начал складываться после его знаменитого путешествия из Даурии в Благовещенск, в Амурское казачье войско, из которого впоследствии были собраны первые ряды его армии. Мифологизировать образ “кровавого барона” начали ещё его сослуживцы: люди, знавшие его не понаслышке. <…>.
  В других источниках миф о жестокости барона развенчивается. <…>. В этом просматриваются самые разные стороны мифологизации судьбы легендарного барона. <…>.
  Особые коннотации мифологема  «кровавого барона»  получает в эмигрантской литературе. Первостепенную роль в рождении поэтических мифов о легендарном бароне,  безусловно, сыграла лирика всё того же А. И. Несмелова. Несмелов недолгое время служил в войсках барона. Склонность Унгерна к продуцированию личной мифологии,  его особенная религиозность, доходящая до экстатичности, безусловно, привлекали Несмелова, однако диктаторская политика барона оттолкнула поэта и заставила покинуть ряды его армии. К образу барона Несмелов обращался несколько раз. Впервые – в стихотворении “Даурская ночь”, в котором автор демонизирует образ барона <…>. При этом, натуралистически описывая устраиваемые бароном жестокие казни, автор подвергает его образ романтизации. В самом начале стихотворения барон предстаёт в облике романтического воина <…>. <…> образ “чёрного коня” сближает Унгерна со скандинавским Одином, с рыцарями-тевтонцами <…>.
  Стихотворение “Даурская ночь” явилось лишь первой попыткой творческой мифологизации Несмеловым незабвенного барона. Впоследствии на основе данного стихотворения Несмелов создаёт свою знаменитую “Балладу о Даурском бароне”,  вошедшую в сборник  “Кровавый отблеск” (1928). Здесь поэт, разветвляя сюжетную схему, создаёт так называемый “миф в кубе”: основное повествование занимают реалистически воссозданные картины расстрела бароном красных партизан <…>. Однако,  в эпилоге стихотворения Несмелов обращается к расхожему в литературе сказочному приёму устрашения: он воспроизводит сюжет о том, как бароном пугали детей. Отчаянный фанатизм Унгерна способствовал поэтическому превращению его облика в образ “призрака пустыни Гоби”.
  Если в “Даурской ночи” кровавые казни барона неизменно сопровождались появлением грифов, поедающих трупы убитых им людей, то в “Балладе…” мифологизация образа барона усугубляется появлением его нового неразрывного спутника – “чёрного ворона”, который как некий палач своим криком оглашал очередную смерть. Мифопоэтический образ ворона, скорее всего, был навеян А. Несмелову скандинавскими легендами “Старшей Эдды”  о воронах бога Одина.  Другим источником данного образа вполне мог оказаться и песенный фольклор времён Гражданской войны, в частности, песни о “чёрном вороне”, который, который, как предвестник бед и несчастий, витает над головой человека.  В контексте несмеловского стихотворения ворон выступает не только как верный спутник  “сумасшедшего барона”,  но и как его вторая ипостась,  как некая вторая сущность барона. Не случайно Несмелов уподобляет ворона смерти, которую всегда нёс своим появлением “кровавый барон”. Таким образом, демонологизируя образ Унгерна в своём творчестве, Несмелов поэтически предвидел его судьбу. Став политическим диктатором Монголии, “Даурский барон” для монголов превратился в яркое воплощение демонов загадочной Шамбалы».

  Но всё представляется ещё более интересным, поскольку образ барона Унгерна эксплуатировался также и советской поэзией, но, разумеется, с обратной стороны. Таково стихотворение Сергея Маркова из его романа «Рыжий Будда». Роман был написан в 1930-е гг., но опубликован только в 1989 г. Стихотворение представляет красноармейский взгляд на Унгерна. Но в целом в  нём ярко отображена личность барона и его устремления:

Барон Унгерн

Натянут повод длинный,
Скрипит ремень,
И голос лебединый
Послушать лень.

Усталые туманы,
Луна остра,
И синие уланы
Толкутся у костра.

Повадкою тугою,
Влюбленный в дикий сон,
Кичится под Ургою
Хромой барон.

Он боевым весельем
Одним лишь пьян,
Под голубой шинелью
Пятнадцать ран.

Глаза его, что стёкла,
Он сгорблен и высок.
За пазухою тёплой –
Бронзовый божок.

Глаза у амулета –
Топазовый огонь,
И мастер из Тибета
Позолотил ладонь.

Мы налетим, что стая,
Клинки со всех сторон,
Пусть льётся кровь густая
На шёлк твоих знамён.

Живёшь у нас в полоне
И весел лишь, пока
Ты держишь на ладони
Тибетского божка.

Бойцы шагают грозно –
Клинки со всех сторон –
Гадать о жизни поздно,
Идёшь на смерть, барон!

            Должно отметить, что строки, написанные автором-большевиком, не выполняют задачи подвергнуть сомнению героичность образа, но, напротив, вопреки собственной установке, они работают на утверждение его героизации, чётко выдавая трагедийный пафос того, как заранее обречённый барон в одиночку противостоит обступившей его массе. Стихи, хотел того автор или нет, ясно демонстрируют противопоставление: пусть и поражённая, но индивидуальная и героическая фигура – и единообразная толпа; в конечном итоге, противостояние качества и количества. Дополнительную героизацию образу барона придаёт констатация о полученных многочисленных ранах и росте столь высоком, что здесь эта высота из внешней трансформируется во внутреннюю настолько, что даже святыня барона на фоне его самого начинает казаться лишь «божком».
  Можно сколь угодно сожалеть о том, что нам не привелось стать современниками тех событий и писать и сражаться в одни годы как с А. Несмеловым, так и с С. Марковым. Однако мы, имея то, что имеем, должны уметь нащупать пульс своего момента и требования своей эпохи. И если мы обратимся к этому, то увидим, что в наше время поэтическая мифологизация образа барона Унгерна как будто бы не сбавляет обороты. Причём, посвящаемая ему поэзия наших дней тяготеет к каким-то особым, циклическим формам. Стихотворения двух авторов, которых далее хотелось бы представить, составляют посвящённые барону Унгерну циклы:

Сесиль Монблазе

БАРОН УНГЕРН

1

Вечное синее небо,
Даль в повороте времён…
Воином диким я не был,
Я не из этих племён.

Я ведь пришёл с полуночи,
Гиперборей по крови,
Чтобы смотрела мне в очи
Жёлтая степь до зари.

Чтоб поклоняться другому,
Чтобы поверить вновь.
Дикое ханское слово
Мне зажигает кровь.

Жёлтым раскосым батуром
С войском пойду на Москву,
Дабы веселием хмурым
Мне распотешить орду.

Чтоб, умирая в погоне,
Я увидал на лету,
Как поднебесные кони
Лихо берут высоту.

История о настоящей любви

Когда доставались барону обозы,
Он пленных брал где-то, наверное, зá сто.
Которые выжили – этих в морозы
Под палкой водил по искристому насту.

Коммуну не жаловал, вешал мгновенно
И всех комиссаров извёл повсеместно…
И вдруг ощущается в нём перемена:
К барону китайская едет принцесса.

Так странно одета, причесана важно;
Казачьи чубы поклонились в волненье…
Цзи молча проходит, оставшись без стражи
Туда, где готовит барон преступленье.

Начальник нахмурился: «Пытки отложим,
Смотрите же – жду с нетерпением казни!
Давайте отправим виновного в… отжим».
И холод пробрал палача от боязни.

Не смея признаться, дрожал он в сторонке.
Вдруг дверь открывается – входит невеста.
Красивая, смелая, просто девчонка
Стоит и на дыбу глядит с интересом.

«Так вот чем жених занимается милый, –
Промолвила Цзи, – не ждала я такого.
Послушайте, Унгерн, я с вами в могилу,
И видно, придётся исполнить мне слово.

Вы мне не писали с прошедшего лета.
Измена иль смерть – так мне было тревожно.
Порвите со мной, отпустив без ответа –
Но… Будде и чёрту служить невозможно».

«Ты так испугалась? Узнай же всю правду:
Таким был всегда – порождением ночи.
И стоны врагов больше слушать я жажду,
Чем видеть твои распрекрасные очи.

Что женщина? – Жалость да слёзы в придачу,
А мы с казаками живем без убытка…
Ведь только тогда я от нежности плачу,
Когда я креплёного выпью напитка».

Принцесса в волненье захлопнула дверцу
И тихо сказала: «Верна своей доле!
Вы можете даже мне выстрелить в сердце,
Оно ведь и так разорвётся от боли».

…Прошёл год за годом, волнуя селенья,
И кости барона истаяли в пыли.
Но память о странном ночном приключенье
Увядшие губы старухи хранили.

Борис Нефедьев

УНГЕРНИАДА

Внуки Чингисхана

На смерть вавилонских халдеев
Ведёт азиатов полки
Последний предтеча Майтрейи,
Арийский диктатор Урги.

Европа в кровавом закате
В предвестье Вселенской беды.
И воин подземной Агарты
Готовит к походу на Запад
Потомков Великой Орды.

Возмездие красной гадюке
Мистерией конных полков
Несут Чингисхановы внуки
На жалах монгольских клинков.

Молитвы вечерние хором
Размыты в степной тишине;
Общаются с богом монголы
Готовясь к священной войне…

«Внемли же, Господи молитве…

…Пропетой войском в строю»
К заходу солнце перед битвой…

Все сотни выстроились в ряд:
Казак, хунхуз, монгол, бурят.

У сотен нет церквей и храмов
К посредству с небом – нет причин.
Здесь каждый воин – поп и лама,
При разных верах – Бог один.

Даруй бойцам, Отец Всевышний,
Неустрашимости в бою.
Хоронит ночь в закате рыжем
Последний день в земном строю.

И, наконец, это уже успевший стать культовым своеобразный «унгерновский триптих», созданный усилиями ветеранов поэтического цеха «Правый Фронт Искусств» поэтов С. Яшина и А. Широпаева:

Унгерн фон Штернберг

На нём лежит как символ посвященья
Арийской чистоты последняя печать.
Он – бог войны, он – призрак отомщенья,
Мы смотрим на него… и глаз не оторвать.

В годину скорбную всеобщего крушенья
Он орды дикие сплотил в стальную рать.
Не дрогнул он при слове «Расстрелять!» –
Причастник Вечности не знает пораженья.

Вглядись в портрет его, чтоб, может быть, понять,
Грядущее в чертах тевтонского барона,
Что верность сохранил, не отступая вспять.

Мистический Тибет хранит Грааль Закона
И вечный Трон, что дасью не занять…
Царь Мiра близится, взыскуя роскошь Трона.

С. Яшин

Унгерн

Казаки, монголы, буряты –
Полков уничтоженных тени –
Что пули страшней и булата,
Несутся тропой сновидений.

Ведет их всё тот же кромешный
Безумный барон безутешный.
И видят сибирские урки
Крыло пролетающей бурки.

Буряты, монголы, казаки –
На запад, на запад, на запад,
Туда, где сверкает столица,
Легенда, как туча, стремится.

На офисы, факсы и пластик –
Мистерия шашек и свастик.
Смотрите: на банковских стенах
Пульсирует конская пена.

В ребристые ваши тоннели
Бураны степные влетели,
И рушит компьютеров недра
Империя бронзы и ветра.

Сорвав занавески и шторы,
Влетят в сновидения ваши
Казаки, буряты, монголы,
Влекомы прибоем Ла-Манша.

Как язву, незримые сотни
На вас насылает сегодня
Тевтонец в косматой папахе,
Махатма заката и плахи.

Холодный, немой, как могила,
Он, встав на оплавленных плитах,
В разряженный воздух зенита
Поднимет штандарт Михаила.

Штандарт золотой Михаила.

Знаменосец

Я – Парсифаль последнего Царя.
И на моем сверкающем металле –
Не ведаю – закат или заря
Рисует огневеющие дали.

Вздымаю знамя из последних сил.
На нем пылает имя: Михаил.

Там, впереди, лучи Последней Битвы,
Последний цвет скудеющей земли...
Кромешный Унгерн, светозарный Гитлер
К тебе, мой Царь, полки свои вели.

Злата хоругвь. А свастика – черна.
Царицею начертана она.

А. Широпаев

Здесь (http://cinocefal.livejournal.com/42679.html) я уже упоминал о NSBM-группе BARBARYAN из германского города Бонн и её концептуальном альбоме 2008 г. «Gram – Das Lied von Blut und Eisen». Ниже привожу полный перевод лирики альбома и оригинальные репродукции Г. Гендриха, использовавшиеся при оформлении этой пластинки. Перевод пока сырой – в дальнейшем решу, какую форму ему придать. Сами тексты не дают ответ на этот вопрос, т. к. написаны таким же верлибром. Возможно, будет красиво уложить его в размер, подобный эддическому. Пока же для меня остаётся главным то, что донесён смысл послания.

ВАРВАРИЙСТВО

«Облачный странник (Сошедший с гор)»

Грам[1] – Песнь Крови и Железа

I. Измена (Кровь и Золото)

«Ветряная невеста»

Высоко над штормящим зимним морем
Мужественные сердца наполняет слава свершений,
Возвращая к побережьям, мудрости и изобилию.
В крови клана теплится скрытое знание.
Сквозь льдистые степи, сквозь тёмные леса –
Светящиеся глаза в звёздном сиянье,
В облике смерти начало нового порядка,
Что волю к свободе уж впредь не родит.

Братнюю войну, кровные убийства, измену крови, семье и народу,
Нарушение верности, жажду золота напрядают душ тёмных тени.
В блеске рознящих раздоров, в погоне за Фафниром-драконом
Слышен лишь шёпот богов, высокой расы упадок.

Первыми гибнут короли, во славе
Создававшие царства под нордическим солнцем
Жилистыми руками, светом в своих волосах,
Поиском красоты, ненарушимой волей.
В набегающем ветре тёмные взмахи,
Разбрызгивающие слюной искушение золотом.
Пляшет раздор, междоусобица
Сорвавшимся натиском в оплоте тьмы.

Верность и честь – давно они проданы,
Потопла свобода в бесформенной Бездне,
Семя, которое сеятель шлёт по ветру,
Прорастает в подлости нового порядка.
Под чёрными крыльями сеется сон.
Рыдает Германия на сумрачных тропах,
Воля Всеотца, его народы, его кровь
Сталь направляют на изменников высших ценностей.

II. Грам (Вотанов меч)

«Хижина Хундинга»

Из оплота нашей почвы, наших рощ сердец
Десница, что ведёт нас сквозь темнейшее время,
Высекает камнями огонь, пыль вечных звёзд.
Невзирая на тёмную ночь, зарождается жар,
И изливается раскалённая, алая, пылающая, вьётся,
Точно из нашей чистейшей крови, руда.
И нити Судьбы, что мерцающие корни,
Укрепляют неусыпное бдение Всеотца.

Объедините дух клана с порывом.
В полях вести славы свершений победных,
В героях пламя свободы остаётся теплиться,
Чтить вечный союз.

Ты должен пропеть войну и возмездие
Чистейшей крови Высокого Всеотца.
И радостно должен провозгласить Германию выше всего,
Верности Вёльсунгов преданный хор:
ГРАМ – Вотанов меч, Вотанова кровь, Вотанов народ!
ГРАМ – Вотанов меч, Вотанова кровь, Вотанов народ!

Так подтверждается сталь в нордическом холоде
Морозного огня, льдистого царства.
В них мерцают руны, что объявляют
Послание судьбы из кольца народов, из крови.
И в северном ветре – клановой душе –
Слышится божественный шёпот воли к победе,
И в нужде, будто связанное болью и смертью,
Выживает бессмертное наследие в потомстве.

Темнота и неопределённость облегают будущее Германии,
Скорбь и боль порабощают сущее.
Катятся к Востоку колёса солнцу встречь,
Бдит Отчее око вдали
И завершает, но никак не завершит непрерывную ковку.
Бессмертны былые герои Вёльсунги.
Блестят прекрасные слова в сиянье вечных рун.
Доносит шёпот Грам окровавленный.

III. Падение

«Вотан – Сумерки богов»

Кровь стелется защитною повязкой
На славную почву Средиземья.
Мудрость Вотана на чёрных крылах
Тихо звучит в небесах торжественной песнью.

Смерть благородных, высокочестных
В пламени прославленных времён.
В крови невинных новое учение,
Новая чума в круге земном.
Меч разбит надвое, волк закован,
Священные дубы пали.
Боги осмеяны, дабы ложную славу спасти.
Отравлены души, в оковах вольный дух.

В огненном хороводе пламенеют былые идеи.
С кроваво-красного знамени горит вечное пламя Колеса.
В могильных курганах покоится слава свершений предков.
Чистый источник, вечно целебный, являет кровь.

На Земле не остаётся ничего вечного.
Зрите прошествие былых времён.
Новый свет принесёт новую жизнь.
Не нужно слёз, что уже и без того выплаканы.
Лишь в чистой крови
Кроется ход вечного колеса,
Ведущий к победе или к Валгалле,
Ведущий к последнему падению –
СУМЕРКАМ БОГОВ.

IV. Возрождение (Кровавая война – Ледяной штурм)

«Лесное плетение»

Жадно хватается за чужевидный блеск
В надежде стать обласканным
Заклятый враг собственного происхождения,
С копьём в руке, захваченный в убийственном скитании.

Дорого собственному народу
И печально скоро истекающее счастье.
Издалека угрожает чёрное облако, требующее кровавой жертвы
Наёмнику для вероломства и освобождения.

Ледяной штурм из глубин,
Кровавая война, кликанная нами.
Пробудились спавшие прежде,
Из народа восставили клин.

Клянёмся былою местью
Мы, в новом свете рождённые
И избранные судьбой,
Да благословит нас Вотан.

Зло гложет вина преступления,
Уходит стыд за собственную кровь.
Тяжко понуждает своя вина за Отчизну
Искупить преступление честью и искренностью.

Катится штурм, ожесточённо несёт конец,
Неистовствует над землёй, пожирает всё, что находит.
Уже громыхает гром пламенеющего пожара
Издалека. Оглашается смертный приговор.

Нежно нисходят цепенящие сумерки
На сущее блистательное, исполненное отваги царство.
Низлагаются в свинцовой дремоте
Плоды былых дней, которым нынешние не чета.

Дух эпох ещё немо покоится
В тумане памяти о прадавнем времени.
К утру сердца миллионов
Исполнятся здесь тоски по свободе.

V. Зов вечной крови (Нити Судьбы)

«Норны»

Высоко веют тихие предвестья битвы.
Вечный герой нёс знамя по направлению к завтра, к нашему новому дню,
Всеславию победы Вотанова клана.
В позоре преступников чиста благородная кровь, истинна верная клятва.
Мы провозгласили огонь и меч,
Чтобы побороть всадника с Востока, которому принесёт конец тёмное проклятье  
За убийство нашей самости. Павшие взывают к чести
Героев духа.

Звёздный свет – высокие стальные образы,
Но всё же блекнет мудрость, дыхание рода, утрачивается кровь.
Сила Вотана, руны жизни,
Пылающий огонь, вечное колесо.
Свет золота будет забыт.
Ничто не прольёт слёз, но в благородном раскаянии всё же возникнет высокий дух.
Те, кто ещё свободны, услышьте душ ликованье, услышьте скорбящие руны,
Услышьте шёпот богов.

Вопреки яду и тёмному огню, чистая кровь и благородная сталь
Несёт завет предков, в тебе теплится руническая мудрость.
Клинок Вотана, гордость народа над златой цепью Рейна,
Всё же горит в тебе пламя, пламя героизма, чести и свободы.

Навстречу грядущему поднимаются песни,
Железный Грам заносится над драконьими происками.
Услышьте звон стали, прислушайтесь к пению рун,
Ткавших в судьбе нити норн
О победе нашей самости и грядущего рассвета.
Услышьте шёпот предков, слушайте зов крови.

Гнилостный ветер идёт прямо с Юга,
Говорит на тысячах языков, натягивает тёмные цепи на всё то,
Что пылает там, в сокровенных лесах,
И, не подозревая о годах лжи, о выкорчеванной силе,
С удвоенным стремлением сеет в почву раздоры,
Валит священные дубы, вгоняет клин ненависти между кланами,
И народы погружаются в сон, ниспадают короли, рушатся царства,
Падают боги, но Грам всё ещё дремлет в крови.

«Клятва на мечах»

Лишний раз открылось то, что образ «пляски Смерти» заимствовался русской культурой. Ранее я уже приводил стихотворный цикл на тему «плясок Смерти» В. Я. Брюсова (http://cinocefal.livejournal.com/47382.html). А теперь с удивлением обнаружил подобного рода стихотворный цикл у более раннего поэта А. А. Голенищева-Кутузова.

А. А. Голенищев-Кутузов

СМЕРТЬ

1. Колыбельная

Плакал ребенок. Свеча, нагорая.
Тусклым мерцала огнем;
Целую ночь, колыбель охраняя,
Мать не забылася сном.
Рано-ранехонько в дверь осторожно
Смерть сердобольная – стук!
Вздрогнула мать, оглянулась тревожно…
«Полно пугаться, мой друг!
Бледное утро уж смотрит в окошко.
Плача, тоскуя, любя,
Ты утомилась… Вздремни-ка немножко –
Я посижу за тебя.
Угомонить ты дитя не сумела,
Слаще тебя я спою».
И, не дождавшись ответа, запела:
«Баюшки-баю-баю».

Мать

Тише! Ребенок мой мечется, плачет!
Грудь истомит он свою!

Смерть

Это со мной он играет и скачет.
Баюшки-баю-баю.

Мать

Щеки бледнеют, слабеет дыханье…
Да замолчи же, молю!

Смерть

Доброе знаменье – стихнет страданье.
Баюшки-баю-баю.

Мать

Прочь ты, проклятая! Лаской своею
Сгубишь ты радость мою!

Смерть

Нет, мирный сон я младенцу навею.
Баюшки-баю-баю.

Мать

Сжалься! Пожди допевать хоть мгновенье
Страшную песню твою!

Смерть

Видишь – уснул он под тихое пенье,
Баюшки-баю-баю.

1875

2. Серенада

Нега волшебная, ночь голубая,
Трепетный сумрак весны;
Внемлет, поникнув головкой, больная
Шепот ночной тишины.

Сон не смыкает блестящие очи,
Жизнь к наслажденью зовет,
А в полумраке медлительной ночи
Смерть серенаду поет:

«Знаю: в темнице суровой и тесной
Молодость вянет твоя.
Рыцарь неведомый, силой чудесной
Освобожу я тебя.

Старость бездушная шепчет напрасно:
Бойся любви молодой!
Ложно измыслила недуг опасный,
Чтоб не ушла ты со мной.

Но посмотри на себя: красотою
Лик твой прозрачный блестит,
Щеки румяны, волнистой косою
Стан твой, как тучей, обвит.

Пристальных глаз голубое сиянье
Ярче небес и огня,
Зноем полуденным веет дыханье, –
Ты обольстила меня!

В вешнюю ночь за тюремной оградой
Рыцаря голос твой звал…
Рыцарь пришел за бесценной наградой;
Час упоенья настал!!

Смолкнул напев; прозвучало лобзанье…
В долгом лобзании том
Слышались вопли, мольбы и стенанье –
Тихо всё стало потом.

Но поутру, когда ранняя птица
Пела, любуясь зарей,
Робко в окно заглянувши, денница
Труп увидала немой.

1877

3. Трепак

Лес да поляны. Безлюдье кругом.
Вьюга и плачет, и стонет,
Чудится, будто во мраке ночном
Злая кого-то хоронит.
Глядь – так и есть! В темноте мужика
Смерть обнимает, ласкает,
С пьяненьким пляшет вдвоем трепака,
На ухо песнь напевает.
Любо с подругою белой плясать!
Любо лихой ее песне внимать!

Ох, мужичок,
Старичок
Убогой,
Пьян напился,
Поплелся
Дорогой,
А метель-то, ведьма, поднялась,
Взыграла!
С поля – в лес дремучий невзначай
Загнала!
Горем, тоской
Да нуждой
Томимый,
Ляг, отдохни
Да усни,
Родимый!
Я тебя, голубчик мой, снежком
Согрею;
Вкруг тебя великую игру
Затею.

Взбей-ка постель,
Ты, метель,
Лебедка!
Ну, начинай,
Запевай,
Погодка,
Сказку – да такую, чтоб всю ночь
Тянулась,
Чтоб пьянчуге крепко под нее
Уснулось!

Гой вы леса,
Небеса
Да тучи!
Темь, ветерок
Да снежок
Летучий!
Станем-ка в кружки, да удалой
Толпою
В пляску развеселую дружней
За мною!

Глянь-ка, дружок,
Мужичок
Счастливый!
Лето пришло,
Расцвело!
Над нивой
Солнышко смеется, да жнецы
Гуляют,
Снопики на сжатых полосках
Считают.
……………

Лес да поляны. Безлюдье кругом.
Стихла недобрая сила,
Горького пьяницу в мраке ночном
С плачем метель схоронила.
Знать, утомился плясать трепака,
Песни петь с белой подругой –
Спит, не проснется... Могила мягка
И уж засыпана вьюгой!

1875

4. Торжество смерти (Полководец)

День целый бой не умолкает, –
В дыму затмился солнца свет,
Окрестность стонет и пылает,
Холмы ревут, – победы нет!
И пала ночь на поле брани;
Дружины в мраке разошлись;
Всё стихло – и в ночном тумане
Стенанья к небу поднялись.
Тогда, озарена луною,
На боевом своем коне,
Костей сверкая белизною,
Явилась смерть! И в тишине,
Внимая вопли и молитвы,
Довольства гордого полна,
Как полководец, место битвы
Кругом объехала она;
На холм поднявшись, оглянулась,
Остановилась… улыбнулась…
И над равниной боевой
Пронесся голос роковой:

«Кончена битва – я всех победила!
Все предо мной вы склонились, бойцы.
Жизнь вас поссорила – я помирила.
Дружно вставайте на смотр, мертвецы!
Маршем торжественным мимо пройдите, –
Войско свое я хочу сосчитать.
В землю потом свои кости сложите,
Сладко от жизни в земле отдыхать.
Годы незримо пройдут за годами,
В людях исчезнет и память о вас –
Я не забуду, и вечно над вами
Пир буду править в полуночный час!

Пляской тяжелою землю сырую
Я притопчу, чтобы сень гробовую
Кости покинуть вовек не могли,
Чтоб никогда вам не встать из земли».

1875

            Более того, одним из самых «национально-сумрачных» русских композиторов, М. П. Мусоргским на эти стихи был создан вокальный цикл «Песни и пляски Смерти»:

1. «Колыбельная» - неутешное горе матери, поникшей над умирающим младенцем. Смерть явилась в облике сердобольной няни, чтобы угомонить, убаюкать ребенка. Сон и явь слились в этом призраке, с которым обезумевшая мать ведет диалог отчаянья. Мольбы, укоры, стоны, проклятья срываются с ее уст. Но в ответ ей слышится только невозмутимо спокойный напев, с леденящим сердце рефреном «баюшки-баю», который повторяется 4 раза, подавляя порывы матери и замыкает сцену интонацией застывшего ужаса.

2. «Серенада» - смерть в облике «неведомого рыцаря» поет ночную серенаду под окошком обреченной девушки. Певучая мелодия, окутанная темным колоритом обреченности, таит в себе отраженный облик красоты и горя той, что в тишине весенней ночи внимает обольщающей песне «неведомого рыцаря». Зловещий смысл обнажается в кульминации, где возглас смерти: «Ты моя!» застилает всю песенную лирику серенады.

3. «Трепак» - в ночном лесу заблудился мужик, «горем, тоской и нуждою томимый». Вьюга смерть кружит его по снежным сугробам и пляшет с ним трепака. Простонародный плясовой мотив, возникающий, словно наваждение ночной вьюги, вырастает в трагическую бурную кульминацию. Музыкальная драматургия претворена в свободной форме вариаций. Ураганным вихрем проносится трепак, повергая мужика в снежную постель, навевая последний сон. И чудится замерзающему мужику теплое цветущее лето...

4. «Полководец» - панорама ожесточенной битвы – поле действия этой драмы человеческих масс. В музыке, изображающей кипенье боя, выделяется суровая тема, напоминающая боевой клич царя Саула «В битву идите смелей!». А когда на поле брани опускается ночь и слышатся только вопли и молитвы, - является смерть в образе полководца-победителя на белом коне. В основе темы смерти – мелодия польской революционной песни «С дымом пожаров». Это символизирует не только тему борьбы в бою, но и тему борьбы за жизнь.

Ссылка на скачивание музыки: http://files.mail.ru/UWC3Q4

Сердце Солнца

Из глубин души перворождённых,
Из видений, призраков и снов,
Из предощущений полутёмных
От нетварной капли вспыхнет кровь.

Побежит по венам марафонцем
Факел Сердца радостно возжечь,
Чтобы тот, достигнув духом Солнца,
Луч его перековал на меч!

© Cinocefal